Неточные совпадения
— Извини,
брат! Ну, уморил. Да я бы пятьсот тысяч дал за то только, чтобы
посмотреть на твоего дядю в то время, как ты поднесешь ему купчую
на мертвые души. Да что, он слишком стар? Сколько ему лет?
Он подошел к ней. Брови у ней сдвинулись немного; она с недоумением
посмотрела на него минуту, потом узнала: брови раздвинулись и легли симметрично, глаза блеснули светом тихой, не стремительной, но глубокой радости. Всякий
брат был бы счастлив, если б ему так обрадовалась любимая сестра.
Левин
посмотрел еще раз
на портрет и
на ее фигуру, как она, взяв руку
брата, проходила с ним в высокие двери, и почувствовал к ней нежность и жалость, удивившие его самого.
Он чувствовал, что
брат его не так, как ему бы хотелось,
посмотрит на это.
Но Каренина не дождалась
брата, а, увидав его, решительным легким шагом вышла из вагона. И, как только
брат подошел к ней, она движением, поразившим Вронского своею решительностью и грацией, обхватила
брата левою рукой за шею, быстро притянула к себе и крепко поцеловала. Вронский, не спуская глаз,
смотрел на нее и, сам не зная чему, улыбался. Но вспомнив, что мать ждала его, он опять вошел в вагон.
При этих словах глаза
братьев встретились, и Левин, несмотря
на всегдашнее и теперь особенно сильное в нем желание быть в дружеских и, главное, простых отношениях с
братом, почувствовал, что ему неловко
смотреть на него. Он опустил глаза и не знал, что сказать.
Брат же,
на другой день приехав утром к Вронскому, сам спросил его о ней, и Алексей Вронский прямо сказал ему, что он
смотрит на свою связь с Карениной как
на брак; что он надеется устроить развод и тогда женится
на ней, а до тех пор считает ее такою же своею женой, как и всякую другую жену, и просит его так передать матери и своей жене.
Когда доктор уехал, больной что-то сказал
брату; но Левин расслышал только последние слова: «твоя Катя», по взгляду же, с которым он
посмотрел на нее, Левин понял, что он хвалил ее.
Если бы Левин был теперь один с
братом Николаем, он бы с ужасом
смотрел на него и еще с большим ужасом ждал, и больше ничего бы не умел сделать.
— Ну, этого я не понимаю, — сказал Сергей Иванович. — Одно я понимаю, — прибавил он, — это урок смирения. Я иначе и снисходительнее стал
смотреть на то, что называется подлостью, после того как
брат Николай стал тем, что он есть… Ты знаешь, что он сделал…
— Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает приближаться, давай бог ноги! Я не таков. Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно. — Он повернулся
на бок. — Эге! вон молодец муравей тащит полумертвую муху. Тащи ее,
брат, тащи! Не
смотри на то, что она упирается, пользуйся тем, что ты, в качестве животного, имеешь право не признавать чувства сострадания, не то что наш
брат, самоломанный!
— Извольте, — сказала она и
посмотрела на Аркадия не то чтобы свысока, а так, как замужние сестры
смотрят на очень молоденьких
братьев.
Оба приятеля вышли.
Братья остались наедине и сперва только
посматривали друг
на друга.
Базаров вернулся, сел за стол и начал поспешно пить чай. Оба
брата молча глядели
на него, а Аркадий украдкой
посматривал то
на отца, то
на дядю.
Поутру, когда я проснулся, как пораздумал, что за меня
брат идет, стало мне тошно. Я и говорю: «Не ходи, Николай, мой черед, я и пойду». А он молчит и собирается. И я собираюсь. Пошли мы оба в город
на ставку. Он становится, и я становлюсь. Оба мы ребята хорошие, стоим — ждем, не бракуют нас. Старший
брат посмотрел на меня — усмехнулся и говорит: «Будет, Петр, ступай домой. Да не скучайте по мне, я своей охотой иду». Заплакал я и пошел домой. А теперь как вспомню про
брата, кажется бы жизнь за него отдал.
Он стал ходить к ней каждый вечер и, насыщаясь ее речами, чувствовал, что растет. Его роман, конечно, был замечен, и Клим видел, что это выгодно подчеркивает его. Елизавета Спивак
смотрела на него с любопытством и как бы поощрительно, Марина стала говорить еще более дружелюбно,
брат, казалось, завидует ему. Дмитрий почему-то стал мрачнее, молчаливей и
смотрел на Марину, обиженно мигая.
Черные глаза ее необыкновенно обильно вспотели слезами, и эти слезы показались Климу тоже черными. Он смутился, — Лидия так редко плакала, а теперь, в слезах, она стала похожа
на других девочек и, потеряв свою несравненность, вызвала у Клима чувство, близкое жалости. Ее рассказ о
брате не тронул и не удивил его, он всегда ожидал от Бориса необыкновенных поступков. Сняв очки, играя ими, он исподлобья
смотрел на Лидию, не находя слов утешения для нее. А утешить хотелось, — Туробоев уже уехал в школу.
В гимназии она считалась одной из первых озорниц, а училась небрежно. Как
брат ее, она вносила в игры много оживления и, как это знал Клим по жалобам
на нее, много чего-то капризного, испытующего и даже злого. Стала еще более богомольна, усердно посещала церковные службы, а в минуты задумчивости ее черные глаза
смотрели на все таким пронзающим взглядом, что Клим робел пред нею.
По другую сторону — подсудимые в арестантских халатах; бородатые, они были похожи друг
на друга, как
братья, и все
смотрели на судей одинаково обиженно.
Дмитрий
посмотрел на нее,
на брата и, должно быть, сжал зубы, лицо его смешно расширилось, волосы бороды
на скулах встали дыбом, он махнул рукою за плечо свое и, шумно вздохнув, заговорил, поглаживая щеки...
Он был крайне смущен внезапно вспыхнувшей обидой
на отца,
брата и чувствовал, что обида распространяется и
на Айно. Он пытался
посмотреть на себя, обидевшегося, как
на человека незнакомого и стесняющего, пытался отнестись к обиде иронически.
Говоря, он
смотрел в потолок и не видел, что делает Дмитрий; два тяжелых хлопка заставили его вздрогнуть и привскочить
на кровати. Хлопал
брат книгой по ладони, стоя среди комнаты в твердой позе Кутузова. Чужим голосом, заикаясь, он сказал...
Самгин не отдавал себе отчета — обвиняет он или защищает? Он чувствовал, что речь его очень рискованна, и видел:
брат смотрит на него слишком пристально. Тогда, помолчав немного, он сказал задумчиво...
Дмитрий явился в десятом часу утра, Клим Иванович еще не успел одеться. Одеваясь, он
посмотрел в щель неприкрытой двери
на фигуру
брата. Держа руки за спиной, Дмитрий стоял пред книжным шкафом,
на сутулых плечах висел длинный, до колен, синий пиджак, черные брюки заправлены за сапоги.
Смутно поняв, что начал он слишком задорным тоном и что слова, давно облюбованные им, туго вспоминаются, недостаточно легко идут с языка, Самгин
на минуту замолчал, осматривая всех. Спивак, стоя у окна, растекалась по тусклым стеклам голубым пятном.
Брат стоял у стола, держа пред глазами лист газеты, и через нее мутно
смотрел на Кутузова, который, усмехаясь, говорил ему что-то.
— И ты прав, ей-богу прав! — сказал самозванец. — Ты видел, что мои ребята
смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал
на том, что ты шпион и что надобно тебя пытать и повесить; но я не согласился, — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин не могли его услышать, — помня твой стакан вина и заячий тулуп. Ты видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит обо мне ваша
братья.
Сядем,
братья,
на лихих коней
Да
посмотрим синего мы Дону!»
Вспала князю эта мысль
на ум —
Искусить неведомого края,
И сказал он, полон ратных дум,
Знаменьем небес пренебрегая:
«Копие хочу я преломить
В половецком поле незнакомом,
С вами,
братья, голову сложить
Либо Дону зачерпнуть шеломом...
Кабанов. Кулигин, надо,
брат, бежать, искать ее. Я, братец, знаешь, чего боюсь? Как бы она с тоски-то
на себя руки не наложила! Уж так тоскует, так тоскует, что ах!
На нее-то глядя, сердце рвется. Чего ж вы смотрели-то? Давно ль она ушла-то?
Чрез полчаса стол опустошен был до основания. Вино было старый фронтиньяк, отличное. «Что это, — ворчал барон, — даже ни цыпленка! Охота таскаться по этаким местам!» Мы распрощались с гостеприимными, молчаливыми хозяевами и с смеющимся доктором. «Я надеюсь с вами увидеться, — кричал доктор, — если не
на возвратном пути, так я приеду в Саймонстоун: там у меня служит
брат, мы вместе поедем
на самый мыс
смотреть соль в горах, которая там открылась».
Это ж еще богачи так жили; а
посмотрели бы
на нашу
братью,
на голь: вырытая в земле яма — вот вам и хата!
На другой день проснулся,
смотрю: уже дед ходит по баштану как ни в чем не бывало и прикрывает лопухом арбузы. За обедом опять старичина разговорился, стал пугать меньшего
брата, что он обменяет его
на кур вместо арбуза; а пообедавши, сделал сам из дерева пищик и начал
на нем играть; и дал нам забавляться дыню, свернувшуюся в три погибели, словно змею, которую называл он турецкою. Теперь таких дынь я нигде и не видывал. Правда, семена ему что-то издалека достались.
Если кто из этих тяжущихся и пререкающихся мог
смотреть серьезно
на этот съезд, то, без сомнения, один только
брат Дмитрий; остальные же все придут из целей легкомысленных и для старца, может быть, оскорбительных — вот что понимал Алеша.
— Встань, милый, — продолжал старец Алеше, — дай
посмотрю на тебя. Был ли у своих и видел ли
брата?
— Ты, может быть, сам масон! — вырвалось вдруг у Алеши. — Ты не веришь в Бога, — прибавил он, но уже с чрезвычайною скорбью. Ему показалось к тому же, что
брат смотрит на него с насмешкой. — Чем же кончается твоя поэма? — спросил он вдруг,
смотря в землю, — или уж она кончена?
—
Брат, позволь еще спросить: неужели имеет право всякий человек решать,
смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин?
— Да, — сознался Митя. — Она сегодня утром не придет, — робко
посмотрел он
на брата. — Она придет только вечером. Как только я ей вчера сказал, что Катя орудует, смолчала; а губы скривились. Прошептала только: «Пусть ее!» Поняла, что важное. Я не посмел пытать дальше. Понимает ведь уж, кажется, теперь, что та любит не меня, а Ивана?
Смотрит он
на меня: «Ну,
брат, молодец же ты, вижу, что поддержишь мундир».
Судебный пристав тотчас к нему приблизился. Алеша вдруг вскочил и закричал: «Он болен, не верьте ему, он в белой горячке!» Катерина Ивановна стремительно встала со своего стула и, неподвижная от ужаса,
смотрела на Ивана Федоровича. Митя поднялся и с какою-то дикою искривленною улыбкой жадно
смотрел и слушал
брата.
— Я очень обрадовалась вам,
брат, все
смотрела в окно, прислушиваясь к стуку экипажей… — сказала она и, наклонив голову, в раздумье, тише пошла подле него, все держа свою руку
на его плече и по временам сжимая сильно, как птицы когти, свои тонкие пальцы.
Райский, с умилением
брата,
смотрел на невесту, и когда она вышла из своей комнаты, совсем одетая, он сначала ахнул от восторга, потом испугался, заметив в ее свадебном, померанцевом букете несколько сухих, увядших цветков.
— Вы даже не понимаете, я вижу, как это оскорбительно! Осмелились бы вы глядеть
на меня этими «жадными» глазами, если б около меня был зоркий муж, заботливый отец, строгий
брат? Нет, вы не гонялись бы за мной, не дулись бы
на меня по целым дням без причины, не подсматривали бы, как шпион, и не посягали бы
на мой покой и свободу! Скажите, чем я подала вам повод
смотреть на меня иначе, нежели как бы
смотрели вы
на всякую другую, хорошо защищенную женщину?
Они
смотрели каждый в свое зеркало, укрепленное
на наружных стенах так, что каждое отражало свою сторону улицы, и
братья докладывали друг другу, что видели...
Сердито
на него
посмотрел доктор, которому
брат больного уже рассказал о «вторничном» обеде и о том, что братец понатужился блинами, — так, десяточка
на два перед обедом.
Но ведь я и теперь
смотрю на этих студентов, как
на младших
братьев, и я не всегда бы хотела превращаться непременно в Верочку, когда хочу отдыха от серьезных мыслей и труда.
Сострадательные люди, не оправдывающие его, могли бы также сказать ему в извинение, что он не совершенно лишен некоторых похвальных признаков: сознательно и твердо решился отказаться от всяких житейских выгод и почетов для работы
на пользу другим, находя, что наслаждение такою работою — лучшая выгода для него;
на девушку, которая была так хороша, что он влюбился в нее, он
смотрел таким чистым взглядом, каким не всякий
брат глядит
на сестру; но против этого извинения его материализму надобно сказать, что ведь и вообще нет ни одного человека, который был бы совершенно без всяких признаков чего-нибудь хорошего, и что материалисты, каковы бы там они ни были, все-таки материалисты, а этим самым уже решено и доказано, что они люди низкие и безнравственные, которых извинять нельзя, потому что извинять их значило бы потворствовать материализму.
Теперь, когда я окончательно сжился с «дурным обществом», грустная улыбка Маруси стала мне почти так же дорога, как улыбка сестры; но тут никто не ставил мне вечно
на вид мою испорченность, тут не было ворчливой няньки, тут я был нужен, — я чувствовал, что каждый раз мое появление вызывает румянец оживления
на щеках девочки. Валек обнимал меня, как
брата, и даже Тыбурций по временам
смотрел на нас троих какими-то странными глазами, в которых что-то мерцало, точно слеза.
Было время, когда полусвободный Запад гордо
смотрел на Россию, раздавленную императорским троном, и образованная Россия, вздыхая,
смотрела на счастие старших
братий. Это время прошло. Равенство рабства водворилось.
Брат мой опустил вилку и
смотрел на меня, не уверенный, послышалось ему или нет.
И он, в самом деле, потухал как-то одиноко в своей семье. Возле него стоял его
брат, его друг — Петр Васильевич. Грустно, как будто слеза еще не обсохла, будто вчера посетило несчастие, появлялись оба
брата на беседы и сходки. Я
смотрел на Ивана Васильевича, как
на вдову или
на мать, лишившуюся сына; жизнь обманула его, впереди все было пусто и одно утешение...
— Она умна, — повторял он, — мила, образованна,
на нашего
брата и не
посмотрит. Ах, боже мой, — прибавил он, вдруг обращаясь ко мне, — вот чудесная мысль, поддержите честь вятского общества, поволочитесь за ней… ну, знаете, вы из Москвы, в ссылке, верно, пишете стихи, — это вам с неба подарок.